1. Введение: Вещи несовместные?
Сегодня 
«…Две вещи несовместные. Неправда, а Бонаротти?» – этот пушкинский вопрос обретает новую остроту, когда мы обращаемся к фигурам Ленина и Сталина. Что они были злодеями – для многих ясно. Но можно ли назвать их гениями? Этот вопрос требует глубокого анализа.
2. Кто такой политический гений?
Гений в политике – это, возможно, человек, который становится живым воплощением идеи, ее концентрированным носителем. Это личность, в чьей деятельности идея достигает своего логического предела, обретает абсолютную форму. Такой человек-идея способен сделать реальным то, что казалось невозможным, тем самым радикально расширяя границы исторического горизонта.
Для большевистских вождей такой всепоглощающей идеей была социалистическая революция. Они решились на нее в стране, которая, по меткому выражению Георгия Плеханова, «еще не смолола той муки, из которой испечется пирог социализма». Плеханов считал ленинские «Апрельские тезисы» утопическим бредом. Однако этот «бред» осуществился, что поставило под сомнение прежние догмы и доказало силу ленинской воли и идеи.
3. Обратная сторона гениальности: истощение и узурпация
Но у этой медали есть и обратная сторона. Идея, доведенная до предела, часто становится плоской и одномерной. Гений, исчерпывая тему, узурпирует ее, не оставляя пространства для альтернатив. Вместо расширения горизонта происходит его сужение, накладываются психологические ограничения на выбор путей развития. После такого гения остается истощенное поле, на котором уже ничего не вырастет.
4. Этика, выходящая за рамки обычного
Здесь необходимо, как бы трудно это ни было, временно отойти от привычных нравственных оценок. Гений и злодейство несовместны именно в том смысле, что гениальность часто существует вне обычной человеческой этики. Будучи явлением исключительным, она создает собственную систему координат, свои критерии добра и зла. Это параллельный мир, своего рода шамбала. Мы констатируем этот факт, а не оправдываем его. Этика этого мира цинична и противоестественна, что ярко иллюстрирует признание Николая Бухарина в 1936 году о «массовом уничтожении беззащитных людей» как о чем-то неизбежном, о «потоке», который «движется вперед».
5. Почва для гения: народ и исторический момент
Важно понимать, что эта «шамбала» глубоко укоренена в реальности. Политическая идея и ее носитель не возникают на пустом месте – их почвой является народ. Широкие народные движения в переломные эпохи рождают максимализм требований. Именно такие периоды и становятся колыбелью гениев, поскольку требуют радикально новой интерпретации действительности, способной вывести общество из кризиса, найти новую перспективу, сохранив при этом его идентичность.
Этот запрос времени хорошо ощущался не только в России. В 1929 году лидер немецкой партии Центра Людвиг Каас говорил о «позыве к господству фюрера», звучащем в душе народа. То же «помрачение души» и жажда сильного вождя были характерны и для российского общества того времени.
6. Ловушка популизма: между народом и государством
Обладая абсолютным слухом к народным настроениям, гений впитывает и их утопический максимализм. Если социализм – это «живое творчество масс» (по Ленину), то в моменты социальных взрывов это творчество может принимать темные и трагические формы, скатываясь к анархии и бунту. Здесь вождь попадает в ловушку: будучи вынужден направлять и «поправлять» массы, он и сам подвержен их крайним инстинктам. Чтобы не быть сметенным «народным поездом», политик вынужден идти на компромисс, корректируя свои шаги с учетом этой инерции. Успешная интерпретация должна быть «на тему» народа.
Поиск этого компромисса между стихийностью и государственностью хорошо виден на примере Ленина. Он пытался ввести революционное творчество в рамки советской государственности. В диалоге с Горьким Ленин спрашивал, справилась ли бы Учредилка с анархизмом миллионов вооруженных крестьян.
7. Проклятие гения: разрыв между идеей и реальностью
Из этого следует трагический вывод: все «первенцы» революций обречены быть разорванными противоречиями своей же политики. Гений обречен на утопию уже тем, что ему дано предвидеть. А утопия – это и есть мучительный разрыв между идеальным видением и возможностями его воплощения.
В каком-то смысле это пытка. Возможно, именно такую пытку переживал Ленин в горьковском уединении, диктуя секретарям горькие слова о том, что попытка осуществить новое общество «по щучьему велению» провалилась, и на это потребуются десятилетия.
8. Сталин: одномерность и доведение традиции до абсурда
Как отмечал Николай Бердяев, ленинский большевизм был глубоко традиционен для России. В Ленине боролись два начала русской истории – свобода и насилие. В Сталине такого противоборства уже не было. Он был «одномерен» и еще более традиционен.
Иосиф Сталин стал историческим преемником Петра I и Николая I, восстановив и доведя до абсурда традицию русского абсолютизма. Государственный аппарат при нем превратился в самодовлеющий механизм, деспотизм достиг пика, после которого могло последовать только вырождение, что и произошло при его преемниках.
9. Народное признание и генетическая память
Если говорить о близости к народу, то Сталин был народу так же «понятен» и «свой», как и Ленин. Он отвечал какой-то глубинной, генетической памяти народа о сильной руке. Поэтому Сталин – явление не только историческое, но и в каком-то смысле генетическое для России.
10. Диктат цели и искушение силой
Политический гений ограничен своей же гениальностью: ему дано преодолевать. Он движется к цели, порой игнорируя, что действует в «безвоздушном пространстве», а обычные люди не могут за ним угнаться. Это диктат цели, завороженность ею. На примере Сталина особенно ярко видно, как человек превращается в функцию: «быстрей, дальше!». Цель кажется достижимой, она вот-вот будет схвачена.
И здесь возникает искушение силой. Силой «загнать человечество в счастье». Чрезвычайные меры становятся нормой, сила – панацеей и абсолютной ценностью.
11. Параллельная реальность и оправданная ложь
Начинается великий обман. Ложь, объявляющая болото проблем твердой почвой. Фанатичные политики, чьи головы превращаются в «органчики», воспроизводящие обрывки идей, создают параллельную реальность. В ней действуют не живые люди, а их идеальные проекции, а с небес светит только «солнце партии».
И если эта ложь осознается, то для «жителей горних вершин» она – ложь «во имя». Победителей не судят, а цель оправдывает средства. Распятый на своей идее, гений начинает распинать за нее народ.
12. Попытка «пересоздать» человека
Такой гений не оставляет людям права на ошибку или собственный выбор. Он рассчитывает на идеального человека, а столкнувшись с реальным, пытается его «пересоздать», «переизбрать», как писал Брехт. Появляется разделение на «народ» и «антинарод». В перспективе – задача выведения новой расы, достойной предназначения, задуманного гением. Отсюда – фаланстеры в виде концлагерей и «клинические лаборатории» в виде психиатрических больниц. Это вивисекция общества.
13. Творческий масштаб и смена критериев
При всей чудовищности, это – творческая задача колоссального масштаба. Не случайно сталинская индустриализация и парады впечатляли западную интеллигенцию, видевшую в них рождение новой эпохи. Величие вождей Октября состояло не только в предложении новой интерпретации истории, но и в попытке воплотить ее вопреки всему. Идея стала жизнью, пусть и с использованием «бросового» материала – человеческих судеб.
«Величие» было и в том, чтобы, создавая чудовище, сменить сами оценочные критерии, утвердить новую этику и эстетику, в рамках которой это чудовище выглядело бы прекрасным. Антиутопия, ставшая реальностью. Гений? Если смотреть трезво – да. Злодейство? Несомненно.
14. Дорогая цена и покушение на будущее
Уильям Фолкнер говорил, что величие творца измеряется масштабами его катастрофы, разрывом между замыслом и воплощением. В истории эта катастрофа оплачивается жизнями народов, становящихся полем для экспериментов. Реализованная политическая гениальность имеет чудовищную цену, о чем красноречиво говорят людские и моральные потери сталинской эпохи.
Поражение такого гения дискредитирует саму идею, которую он представлял, что ввергает общество в нигилизм, – это тоже часть дорогой платы.
15. Эпилог: гений как реальность и его одинокий конец
Гений не просто парит над ситуацией – он проникает в действительность, трансформирует ее под себя, так что в конце концов он и становится реальностью. Идея материализуется, а материя мистифицируется. Поэтому физический уход гения почти неминуемо ведет к смерти или мутации его детища. Он не оставляет достойных наследников, только эпигонов, безнадежно затягивающих сыгранную пьесу. Плеяда сталинских соратников – Молотов, Каганович, Хрущев – лучшая иллюстрация конца эпохи. Возможно, сам Сталин чувствовал это убийственное одиночество, устроив на XIX съезде разнос своим приближенным – это был жест отчаяния человека, ощутившего пустоту вокруг.
16. Жертва собственного преступления
В итоге преступники у власти часто становятся жертвами собственных преступлений. Сталин на даче в Кунцеве в марте 1953 года – кто он? Тиран или жертва, брошенная всеми, полумертвая кукла, которой трое суток не оказывали помощи?
17. Сталин как «детство» народа
Сталин – это определенное время, состояние народа. Состояние «внутриутробное», предполагающее опеку, твердую отцовскую руку, которая и накажет, и приласкает. Это «детство», которое вспоминается как счастливое, потому что с него не требуют взрослой ответственности за свою судьбу. В этом детстве есть надежда, каприз, истерика и поиск виноватых. Нет только горькой и ясной зрелости. Ее нет до сих пор.
18. Зрелость как альтернатива
Зрелость – это гражданское общество, которое разрывает порочный круг отношений «отцов и детей» между властью и народом. Оно обрекает политиков на относительную «деградацию», лишая их ореола гениев, но избавляет общество от крупномасштабных потрясений. Оно заменяет грандиозные исторические эксперименты нудной, «бухгалтерской» работой, которая часто дает более весомые результаты. Бухгалтеры истории обрекаются на забвение, приобретая взамен покой – и благополучие для своих граждан.
Московская правда, 4 марта 1993.