Приехал Киселев в деревеньку свою повидаться с другом

Приехал Киселев в деревеньку свою повидаться с другом

— Который же тут Егоршин дом? — подумал Киселев, ища глазами знакомый пятистенок.— Все тут иначе стало.

Когда он в последний раз был здесь, дом Егора стоял на краю. Киселев огляделся и пошагал по досчатому тротуару, проложенному вдоль разбитой тракторами деревенской улицы.

— Вон они Задворновы живут,— показала попавшаяся навстречу черноглазая молодайка в застиранном фермовском халате и литых резиновых сапогах. Во-он в том дому.

Застал он дома только бабку Пелагею с правнуком.



— Ба-а, однако, Сергей Михалыч! — всхлопнула бабка руками о пестренький фартук, разом напомнив Киселеву родную деревню.— Откель же ты взялся? Проходи в избу, проходи.

Она засуетилась обрадованная, растерянная, круглое доброе лицо ее за эти годы почти не изменилось, только сама сделалась вроде меньше ростом, ссохлась, ссутулилась и все говорила, говорила без умолку, будто некому было ей до того выговориться:

— С Минькой вожусь, никак без дела не бываю... Вот каку забаву отец ему купил, дак он, блудня, колеско уже успел открутить,— жаловалась она не то Киселеву, не то сама себе, торопливо убирая со стола раскиданные игрушки.— Сколь у него этих машин разных, можно бы и не покупать столько... Ему же, варнаку, только разобрать да бросить. Третьеводни, покуда курам давать ходила, ручку у телевизера отвернул... Глаз да глаз за ним нужон. Мать допоздна на ферме, а Степку опять на каки-то курсы посылают. Эттось месяц жила у них, умаялась — сил нет, к Егору воротилась, дак они сюды мне парнишечку принесли — водись, старая...

Вытерев тряпицей стол, она устало присела на табуретку.

— Ты обожди, Сергей Михалыч. Егор вот-вот придти должон, Зинаида с Генкой тоже, поди, скоро с Зырянского вернутся, часа два, как уехали...

— Зачем? — спросил Киселев.

— В магазин, зачем, поди, боле? Они же мне не говорят ниче.— Бабка вздохнула.— Намедни опять новые занавески на окна привезла, куды уж ей с тряпками...

Пришел с совхозной мастерской Егор. Раздобревший. Улыбнулся широко, увидев гостя:

— Здорово, Серега... Давненько не был. Я думал — кто из районного начальства заехал, Вальку-соседку повстречал, говорят — чей-то приезжий, мол, к вам зашел... По службе сюда али как? Поди, все по школьной части разъезжаешь, а?..

— В командировку,— сказал Киселев.— Завтра в школу схожу, да в Зырянском надо будет денек побыть. Я теперь почти не езжу, прошлым летом два месяца в больнице отлежал. Сердце барахлит — возраст, что ли...

— Идет времечко, иде-ет,— протянул Егор.

— А у меня, глянь-ко — брюхо растить начало,— с хрипотцой говорил он через несколько минут, старательно умываясь над рукомойником.— Курить бросил, сразу раздобрел.

Когда-то ребятишками они вместе играли на полянке возле колхозных амбаров.

— Идет времячко, Серега, идет,— повторил Егор.— Внуку вот уже полтора года... Такой крученый, яхни его парнишечка.

— Я и дома твоего не узнал,— сказал Киселев.— Все иначе было.

— Малость подладил,— просиял Егор, довольный похвалой, и надел поверх майки поданную бабкой Пелагеей новую розовую рубашку,— Ребята пособили...



Он пригладил ладонью мокрые жесткие волосы и повернулся к начавшей чистить картошку матери.— Вы, мама, насчет ужина побеспокойтесь, а я Сереге домашность покажу. Глядите, чтобы Минька к плите не лез. Пошли, Сергей.

— Банешку новую срубил, гараж поставил,— показывал он с крыльца.— Запрошлый год Степану «Урал» с коляской купили, а Генка с армии пришел — этому «Москвича»... Там под поветью погребишко под соленья-варенья выкопал. Шифера у строителей по дешевке раздобыл, крышу хочу перекрыть. Одно сделаешь, другое надо...

— Молодец,— говорил Киселев.— Хорошо живешь.

— Картошка неплохая была, полный подпол, да еще сто ведер на продажу ссыпали,— хвалился Егор.— Коровенку держу, ланского бычка колоть будем, двух боровьев каждый год выкармливаем. С концентратами в совхозе доступно. На месте и камень обрастает...

Показав хозяйство, Егор собрался в магазин, а Киселев присел на ступеньку крыльца покурить. На улице было хорошо, не хотелось в комнату.

Засветились в окнах огни, когда приехала на «Москвиче» Зинаида с младшим сыном. Как и Егор, она выглядела моложаво и казалась старшей сестрой невысокого, похожего на отца Геннадия, работавшего после армии заведующим здешним клубом. Когда сели ужинать, пришли две Евдокии, тоже бывшие землячки Киселева, переехавшие сюда из Светлянки.

Обе в темных стеженых фуфайках, повязанные топорщащимися, словно крыши домиков, беленькими платочками. Он обратил внимание, как они постарели, и все же, здороваясь, не смог назвать их по имени-отчеству, остались они для него, как и в молодости, Дуней и Дусей.

— А вы, Сергей Михалыч, как-то... похудели,— произнесла Дуня, когда он умолк.

«Постарел... постарел — хотела сказать, да пожалела»,— подумал Киселев сникнув.

— Дочери, поди, уж большие? — спросила Дуня.

Голос у нее остался таким же резким, как много лет назад, только стала без переднего зуба пришепетывать.

— Большие,— поспешно ответил Киселев.— Замужем обе.

— Это сколько же лет, как вы из Светлянки уехали?

— Двадцать...

Покачали головами:

— Да, да... А там в наших краях бываете?



— Хочу весной к матери на могилку съездить...

— Заросли там могилки-то,— сказала Дуся, пришепетывая.

— Знамо, заросли,— вздохнула Дуня.— Квартира у вас в городе большая?

— Трехкомнатная.

— Да, да...

Евдокии по домам. Попрощались и опять без улыбки, печально... Дуня у порога обернулась, махнула напоследок рукой, и Киселев почувствовал, как к его глазам подступили слезы. Может, и не придется больше свидеться...

— Как живется-то им? — спросил он, когда стукнула на кухне дверь за ушедшими.

— Ничего... Дуне, правда, похуже, мужичонка приняла пьющего, не схотела под старость лет одинокой быть,— сказала Зинаида, окая.— Да мы с ней шибко-то и не якшаемся. А Дуся — покрепче, через улицу наискосок от нас ее дом... Заполошная, как и была.



По первости Вовку домой загоняла, теперь Витьку. «Чего базлаешь? — говорю.— Парень уже с девчонкой гуляет, конфузишь только». Настька-то, дочь ее, с мужиком своим в обнимку спят, а она, покуда ребята домой не придут, все будет у окошка ждать... Заполошная, да и только. Все хочет, чтобы не хуже, чем у людей. Егор на тракторе себе дров привезет, так и ей тут же беспременно надо... Сидела бы уж.

— Давайте, я вам горячего чая налью,— Зинаида протянула руку к чашке, которую держал Киселев.— Этот, поди, остыл... Чего же вы плохо едите? Рыбы вон покушали бы.

Киселев отдал чашку и положил на тарелку со сковороды две слипшихся рыбешки. Они были почти без костей и, ковыряя вилкой, он не мог понять, что это за рыба.

— Стерлядка... Прежде этаких недомерков обратно выкидывал, а сейчас и их давай сюда.— Егор не то усмехнулся, не то скривился.— Не стало доброй рыбы. Да она ниче... Вкусу, правда, еще нет, навроде тех пестиков.

Спать Киселеву Зинаида постелила на диван.

— Отдыхайте... Геннадий наш сегодня у дружка ночует.

Расчесала перед зеркалом волосы, уходя за перегородку, где уже лег отяжелевший Егор, обернулась:

— Если ночью на улицу, так дверь в сенях не забудьте на крючок.

Киселев собрался тушить свет, но с кухни робко зашла бабка Пелагея. Ища заделья, переставила на подоконнике какую-то баночку, прислонилась к побеленной печи, сцепив под фартуком руки.

— Будешь у матери на могилке-то, так и от меня поклонись... Подружки мы с ей были.— Вздохнула тихонечко.— Когда подыматься-то она уже не стала, зашла ее последний раз попроведать, поговорили, поутешались... «Давай, просит, напоследок попрощаемся, Пелагеюшка».— «Чо же ты, мол, помирать собралась, може, подымешься еще?» — «Нет, говорит, не встать уже...» Царствие ей небесное. Двадцать пятый год, как успокоилась, а я все-то живу...

— Своих-то деревенских встречаешь кого? — спросила она, помолчав.

— Машу Фролину вижу иногда, Таскаева Константина.

— Старые-то, поди, все примерли.— Бабка приложила сведенные работой пальцы к печи.— Семен Шковородин со своей Морей то ли живы еще, то ли нет? Катька ихняя запрошлый год была здесь, так сказывала — вся деревня разъехалась, а они, старые, еще вдвоем там две зимы зимовали. С лета завезут себе на лодке муки, соли, карасину... Семен же охотник, може, он еще сколько бы там пожил, дак Моря не схотела. Уехали к Катьке. А нашто они ей? — Бабка понизила голос до шепота.— Я бы дак пожила там... Хоть бы одним глазочком поглядеть на свое место...

— Мамаша, вы долго там с разговором? — раздался недовольный Зинаидин голос.— Человеку спать надо.

— Да я ниче, я ниче,— виновато сказала бабка, поспешно зашаркав на кухню.— Опять Минька куда-то мое лекарство задевал.

Выключив свет, Киселев долго лежал, глядя на светлевшее в темноте окно. Покалывало сердце. Слабо пахло нафталином от необмявшейся простыни, временами принимался гудеть холодильник.

— Надо думать о чем-то хорошем,— прошептал Киселев, пытаясь уснуть,— Надо о чем-то хорошем... Вот Егорша хорошо живет...

Надсадно кашляла на кухне старуха.

Приехал Киселев в деревеньку свою повидаться с другом




Поделись!